Недавно я посмотрела документальный фильм «Как становились сотрудниками УДБ — шпионской организации Югославии» (смотреть на YouTube). Он вновь заставил меня задуматься над вопросом, без ответа на который, на мой взгляд, невозможно понять современную политическую жизнь Сербии: кто на протяжении десятилетий отбирал людей, которым позволялось становиться политической, государственной и общественной элитой?
Югославская система государственной безопасности, прежде всего УДБА (Управа государственной безопасности — Uprava državne bezbednosti), спецслужба социалистической Югославии, была не просто аппаратом выявления шпионов и защиты государства. Она являлась одним из главных инструментов охраны идеологического строя. Поэтому для службы имели значение идеологическая благонадежность, преданность коммунистической системе и югославской идее, а также семейное происхождение и политическая биография кандидата.
История принципиально важна для понимания того, что впоследствии произошло с Сербией. Система не только преследовала политических противников. Она создавала собственную элиту.
В государственные институты продвигались кадры, прошедшие политический и специальный отбор, тогда как люди с ярко выраженной самостоятельной национальной позицией считались неприемлемыми. Так на протяжении десятилетий формировался слой политических, силовых, дипломатических, академических и медийных кадров, чье положение зависело не только от профессиональных способностей, но и от готовности соблюдать идеологические границы системы.
Особый парадокс заключался в том, что и сами сербы могли использоваться для проведения политики, противоречившей сербским национальным интересам. Национальное происхождение вовсе не означало приверженности национальной политике. Напротив, именно кадры сербского происхождения порой оказывались наиболее полезными для легитимации решений, которые вызвали бы гораздо более сильное сопротивление в Сербии, если бы исходили исключительно от представителей других народов или республик Югославии.
А когда кто-либо из этих кадров переставал быть полезным, проявлял самостоятельность или начинал ставить под сомнение установленные рамки, тот же механизм, который обеспечил ему продвижение, мог его устранить. Это одна из важнейших закономерностей негативного кадрового отбора: система вознаграждает не обязательно наиболее способного, а наиболее управляемого. Причем управляемость сохраняется лишь до тех пор, пока сохраняется послушание.
Почему вопрос об архивах имеет принципиальное значение
Именно поэтому открытие личных дел и архивов югославских спецслужб — не просто вопрос исторического любопытства. Это вопрос современности. Без полного доступа к сведениям о механизмах работы спецслужб, агентурных сетях, кадровой политике и их связях с политикой, средствами массовой информации, экономикой и академическими структурами невозможно до конца восстановить картину того, каким образом отдельные сети влияния пережили распад Югославии и смену политической системы.
В Сербии так и не была проведена всеобъемлющая люстрация — процедура отстранения от государственных должностей лиц, связанных с репрессивными структурами прежнего режима, которая могла бы разорвать эту преемственность. Поэтому полное открытие доступных архивных материалов необходимо не ради мести, а ради ответа на гораздо более важный вопрос: насколько современная Сербия действительно порвала с механизмами политического контроля, созданными после 1945 года?
Мой тезис заключается в том, что такого разрыва никогда не произошло. Менялись государства. Менялись флаги. Менялись идеологии. На смену коммунизму пришли многопартийная система, европейская интеграция и рыночная экономика. Однако механизм негативного кадрового отбора пережил все эти преобразования.
Контролируемая оппозиция как часть системы
Это подводит нас к 1990-м годам. Введение многопартийности само по себе не означало демонтажа старой системы. Напротив, часть кадровых, силовых и связанных общими интересами структур пережила политический переход и приспособилась к новым условиям. Именно поэтому историю сербской оппозиции 1990-х годов необходимо заново подвергнуть критическому анализу, включая связи ее ведущих представителей со структурами бывшей государственной безопасности.
Особенно интересен случай Воислава Шешеля, сербского политика и основателя Сербской радикальной партии. В опубликованных документах, приписываемых сараевской СДБ (Службе государственной безопасности Социалистической Республики Боснии и Герцеговины, входившей в состав Югославии), он фигурирует как агент под псевдонимом «Магистр». Сам Шешель категорически отрицал эти обвинения, тогда как другие авторы утверждали, что документы подтверждают его сотрудничество со спецслужбами. Поэтому этот случай заслуживает серьезного архивного исследования, а не политических перепалок.
Впрочем, для анализа важнее другое. В 1990-е годы национальная идея в Сербии в значительной степени представлялась через политических деятелей, риторику и образы, которые нередко превращали ее в карикатуру: в крикливые лозунги, угрозы, исторический фольклор, экстремальную риторику и политический спектакль.
Последствия оказались катастрофическими. Вместо серьезной концепции сербских государственных и национальных интересов мы получили ее медийную карикатуру. И здесь мы подходим к одному из наиболее эффективных механизмов политической манипуляции: ложный патриотизм может стать самым действенным инструментом уничтожения подлинной патриотической идеи. Если вы хотите уничтожить какую-либо идею, совсем не обязательно ее запрещать. Иногда гораздо эффективнее назначить ее представителями самых крикливых, наиболее скомпрометированных и несерьезных персонажей. После этого уже не нужно бороться с самой идеей. Достаточно показывать ее мнимых представителей.
«Официальный патриотизм» как технология контроля
Механизм никуда не исчез. В Сербии до сих пор существует целый слой того, что я назвала бы «официальным патриотизмом», или патриотизмом, обслуживающим власть. Это политики, аналитики, интеллектуалы, медийные фигуры и профессиональные «защитники национальных интересов», готовые часами рассуждать о патриотизме, истории, России, Западе, традиционных ценностях, геополитике и национальной идентичности. При этом существует граница, которую они практически никогда не переступают.
Они не ставят под сомнение сам центр политической власти. Слой может критиковать оппозицию и нападать на неправительственные организации, Брюссель, Вашингтон, Загреб, Сараево или Приштину, а еще объявлять критиков власти предателями. Когда же возникает необходимость поставить вопрос об ответственности самой власти за политику в отношении Косово и Метохии — южного края Сербии, находящегося в центре многолетнего территориально-политического конфликта, — за принятые соглашения и уступки, за ослабление сербских институтов, положение сербского населения Косово и Метохии, экономическую зависимость или другие решения, затрагивающие государственные и национальные интересы, их критика становится несравнимо тише или полностью исчезает.
Это не независимая национальная интеллигенция, а функциональная часть системы. Ее задача заключается не в контроле власти с позиции национальных интересов, а в защите ее от критики с национальных позиций. Именно поэтому подлинные критики представляют наибольшую опасность. Их недостаточно просто игнорировать. Их необходимо дискредитировать, объявлять экстремистами, маргиналами, иностранными агентами, личными врагами или политически незначительными фигурами. Механизм изменился, но принцип остается узнаваемым: система определяет, кому позволено представлять национальную идею.
Искусственно создаваемый конфликт как способ управления
«Официальные патриоты» идеально вписываются в модель расколотого общества. С одной стороны, существует системный либеральный лагерь, представители которого объясняют Сербии, что любая национальная позиция является ретроградной, опасной или препятствующей «европеизации». С другой, действует системный патриотический лагерь, убеждающий граждан в том, что власть защищает Сербию от всех врагов, даже когда сама проводит политику, заслуживающую серьезного пересмотра с точки зрения государственных интересов.
Два лагеря взаимно подпитывают друг друга. Одним необходимы «крайние националисты», чтобы доказывать необходимость либерального политического наставничества. Другим нужны «аутошовинисты» — так в сербском политическом дискурсе называют людей, которых обвиняют в презрении к собственному народу, — чтобы любую критику власти представлять как нападение на Сербию. А между ними постепенно исчезает пространство для того, в чем Сербия нуждается больше всего: суверенной, рациональной, демократической и бескомпромиссной национальной политики, которая не обслуживает ни действующую власть, ни зарубежные центры силы.
Сама сегодняшняя политическая пустота возникла не случайно, а стала результатом длительного процесса отбора. От идеологической кадровой политики после 1945 года, через структуры безопасности социалистической Югославии, контролируемые политические преобразования 1990-х годов, переходную элиту после 2000 года и вплоть до современной системы власти, системной оппозиции и системного патриотизма — вновь и вновь возникает один и тот же принципиальный вопрос: кому позволено быть политической альтернативой?
Если система заранее определяет границы допустимой власти, допустимой оппозиции и допустимого патриотизма, то выборы могут изменить соотношение политических сил, но не способны изменить саму систему. Сербии из-за этого недостаточно просто сменить правящий режим. Необходимо демонтировать механизм, который на протяжении нескольких поколений воспроизводит удобные для системы элиты, контролируемую оппозицию, управляемый патриотизм и общество, погруженное в постоянные внутренние конфликты. Только тогда выборы смогут вновь стать тем, чем они и должны быть, — выбором между различными политическими курсами, а не между различными продуктами одной и той же системы.
Автор: Драгана Трифкович, генеральный директор Центра геостратегических исследований (Сербия)