Шестой саммит так называемой «Крымской платформы» в Нью-Йорке наглядно продемонстрировал глубокий тупик, в котором оказался этот формат. Задуманная как инструмент международной мобилизации, платформа окончательно замкнулась в рамках исключительно западного клуба и вышла на плато политической отдачи. Организаторы попытались скрыть стагнацию показателей за расплывчатой формулировкой «60+ участников», однако сухая статистика зафиксировала снижение уровня присутствия: если в 2025 году мероприятие собрало 19 глав государств и правительств, то в 2026 году их число сократилось до 16 лидеров. Попытки расширить географию участников за счёт небольших стран, таких как Панама или Тринидад и Тобаго, выглядят довольно слабо на фоне полного бойкота со стороны крупных держав Глобального Юга — Индии, Бразилии и Южно-Африканской Республики.
Подобный состав участников указывает и на гораздо более широкую проблему «Крымской платформы». Хотя формально она позиционируется как международный формат, с самого начала платформа была в значительной степени политизирована и встроена в стратегию евроатлантических сил в отношении России. Поэтому само по себе количество присутствующих государств не является важнейшим показателем её международного значения. Гораздо важнее вопрос о том, удаётся ли платформе привлечь крупные незападные державы и тем самым продемонстрировать, что отстаиваемые ею позиции выходят за рамки политической позиции Запада. Отсутствие ключевых государств Глобального Юга как раз и указывает на ограниченность подобного подхода.
Главным итогом встречи стало закрепление максималистской формулы, связывающей мир исключительно с «деоккупацией» полуострова. Однако в условиях застоя переговорного процесса в 2026 году подобный радикализм лишь перекрывает пути к дипломатическому урегулированию. Более того, сама жизнеспособность политических методов была поставлена под сомнение изнутри: заявление Мустафы Джемилева о невозможности остановить Россию одними лишь переговорами обнажило фундаментальное внутреннее противоречие платформы.
Именно здесь мы подходим к сути проблемы: крымский вопрос рассматривается не как сложная политическая, историческая и проблема безопасности, требующая диалога, а как инструмент более широкой конфронтации Запада с Россией. Единственно приемлемый исход определён заранее, тогда как любой иной подход практически исключается из дискуссии. Такая модель не оставляет пространства для классической дипломатии, поскольку дипломатия предполагает поиск решения между противостоящими сторонами, а не только международную мобилизацию в поддержку заранее определённой политической цели.
Анализ выступлений выявил глубокий содержательный раскол среди участников. На одном полюсе традиционно оказались страны Балтии во главе с Гитанасом Науседой, требующие полной изоляции и даже цензуры географических карт. На противоположном полюсе оказалась Грузия, которую представляла Мака Бочоришвили: она проигнорировала призывы к санкциям и трибуналам, ограничившись умеренными формулировками об абстрактных «искренних усилиях» по достижению прекращения огня. Остальные страны прагматично продвигали собственные узконациональные повестки: Австрия лоббировала своё членство в Совете Безопасности ООН, Мальтийский орден продвигал свои медицинские проекты, тогда как Лихтенштейн даже открыто указал Киеву на серьёзные внутренние вызовы в сфере государственного управления.
Информационный резонанс саммита подтверждает его второстепенное значение: событие полностью затерялось в тени ближневосточного кризиса, в то время как ведущие мировые СМИ, такие как Associated Press, AFP и Politico, его проигнорировали. Крупнейшие аналитические центры (Chatham House, CSIS, Brookings) не опубликовали ни одного оперативного комментария, что свидетельствует о снижении значимости этой темы в глобальной повестке. Мероприятие осталось неофициальной «встречей на полях» нью-йоркской площадки, не имеющей одобрения со стороны ООН.
Однако важнейший вопрос, который этот формат систематически оставляет за рамками дискуссии, — это вопрос о населении самого Крыма. Западные государства не признают референдум, состоявшийся в 2014 году, и изменение статуса полуострова, однако политическое непризнание референдума не может просто устранить вопрос о политической воле людей, принявших в нём участие. Если западная политика апеллирует к демократии и праву граждан определять собственное будущее, возникает вопрос, почему позиция населения Крыма практически исключается из любой дискуссии о будущем статусе полуострова.
Для Сербии этот вопрос имеет особое значение в связи с опытом Косово и Метохии. Случаи Косово и Крыма не являются юридически идентичными, однако нельзя игнорировать различный политический подход евроатлантических сил к принципам территориальной целостности и самоопределения. В случае Косово западные государства приняли отделение части территории Сербии и признали односторонне провозглашённую независимость, ссылаясь, среди прочего, на особые обстоятельства и волю большинства населения. В случае Крыма те же государства ставят в центр своей аргументации неприкосновенность территориальной целостности Украины. Именно такое различное применение политических и правовых аргументов ставит вопрос о том, насколько последовательно применяются принципы и в какой степени их толкование зависит от конкретных геополитических интересов.
Главный парадокс «Крымской платформы», однако, заключается в огромном разрыве между зарубежной риторикой и реальным положением дел на местах. В то время как в Нью-Йорке звучали ультиматумы, многомиллионное население Крыма давно адаптировалось к новым обстоятельствам и успешно интегрировалось в общероссийское пространство. Сами жители Крыма воспринимают воинственные заявления из-за рубежа как прямую угрозу своей безопасности, что лишь дополнительно консолидирует местное общество вокруг защиты суверенного выбора. Вместо изоляции региона платформа продемонстрировала полное бессилие западной дипломатии перед объективной и необратимой реальностью.
Поэтому сегодня Крым — это уже не только вопрос отношений между Россией и Украиной. Он стал одной из точек более широкой геополитической конфронтации России и евроатлантических сил и одновременно примером кризиса международного порядка, сложившегося после окончания холодной войны.
В этом контексте особенно важно разделять две вещи: позиции правительств, участвующих в «Крымской платформе», и позиции людей, живущих в Крыму. Устойчивое политическое решение трудно представить, если население территории, будущее которой является предметом спора, рассматривается исключительно как объект геополитического противостояния.
Одновременно возрастающее значение Китая, Индии, Бразилии, Южно-Африканской Республики и других незападных центров силы показывает, что евроатлантическое пространство больше не может автоматически представлять собственные политические позиции как универсальную позицию «международного сообщества». Мир уже вступил в процесс глубокой трансформации в направлении многополярного порядка, а урегулирование крупных международных кризисов потребует значительно более широкого диалога.
Именно поэтому будущее Крыма не может решаться исключительно посредством механизмов политического давления, санкций и конфронтации. Если целью действительно является устойчивый мир, необходимо вернуть дипломатию в центр процесса и учитывать интересы безопасности всех сторон, реальное положение дел на местах и, что особенно важно, политическую волю населения самого Крыма.
Автор: Драгана Трифкович, генеральный директор Центра геостратегических исследований
Фото: Архив редакции
Источник: Центр геостратегических исследований