Автор: Алексей Яковлев, преподаватель магистерской программы “Этика цифровой коммуникации и искусственного интеллекта”, преподаватель Передовой инженерной школы Московского политехнического университета, доктор философии (Германия).
12 апреля 2026 года на парламентских выборах в Венгрии убедительную победу одержала партия «Тиса» во главе с Петером Мадьяром. Политик считается сторонником тесной интеграции с Евросоюзом и НАТО, а также приверженцем глобализации. Некоторые наблюдатели в России уже поспешили сделать вывод, что смена власти в Будапеште негативно скажется на двусторонних отношениях — ведь Мадьяр (наделенный, к слову, весьма символичной для венгерского лидера фамилией) выступал против конфронтации с Брюсселем.
Хотя новый лидер парламентского большинства уже сделал первые заявления о готовности к экономическому сотрудничеству с Москвой, многим продолжает казаться, что если не экономические, то политические потери окажутся значительными. Давайте разберемся, насколько фатально это событие для России или же строить прогнозы пока преждевременно.
Выборы 2026 года действительно называют историческим событием — и они таковым, безусловно, являются. Однако сама по себе смена власти произошла в рамках сложившейся политической системы. Виктор Орбан имел репутацию авторитарного лидера, но то, насколько быстро (не будем утверждать, что легко) он признал свое поражение, свидетельствует о готовности и его самого, и его системы к передаче власти и переходу в оппозицию при сохранении определенного влияния.
Фактически весь чиновничий аппарат и силовой блок — кроме должностей, назначаемых парламентом, — а также президент, играющий номинальную, строго отведенную роль, остаются прежними. Мы не можем утверждать, готовилась ли в Венгрии «цветная революция» и если да, то была ли она инициирована извне теми, кто мотивировал Мадьяра перейти в оппозицию к Орбану, или же внутренними силами исключительно путем мобилизации сторонников. Однако можно с уверенностью сказать: революции не произошло. Устояла сама постсоциалистическая система — даже с учетом тех корректировок, которые претерпела в годы правления Орбана.
Сегодня мы не можем с определенностью сказать, каким Петер Мадьяр станет для Венгрии, для ЕС и НАТО, равно как и для России. Единственное, от чего нам точно следует воздержаться, — это от упрощенного представления Мадьяра как глобалистского премьера в противовес «национально ориентированному» Орбану.
Если рассматривать не отношения политика с государством и народом, а его взаимодействие с властной группировкой Виктора Орбана, мы получим наглядную иллюстрацию разницы между предателем и оппозиционером. Мадьяр долгое время представлял интересы системы, возглавляемой Орбаном, на уровне Евросоюза, а его супруга даже занимала министерский пост в правительстве. Лишь со временем эта политическая семья перешла в оппозицию.
Разумеется, между Орбаном и Мадьяром существуют различия, как есть они и между блоком ФИДЕС — ХДНП и партией «Тиса». Но сам Мадьяр долгое время не предъявлял претензий своему лидеру и не противопоставлял себя ему. В незрелых избирательных системах случается, что подчиненный выступает против начальника, прямо находясь на посту (вспомним тандемы Ельцин — Руцкой или Собчак — Яковлев). Однако Венгрия — иной случай: с момента перехода к конкурентной системе там успело вырасти целое поколение.
Переход Мадьяра в оппозицию, скорее всего, был продиктован не идеологическими разногласиями, а вхождением в новую властную группировку — уже не национального, а международного масштаба. Вероятно, это произошло во время его работы в Брюсселе. Примечательно, что предвыборная кампания Мадьяра не строилась на глобалистском противопоставлении национализму. Все это позволяет характеризовать его как предателя по отношению к собственной группировке. А предавший однажды предаст и дважды. Как показывает опыт Шарля де Талейрана, предавать он будет столько раз, сколько потребуется. Опыт Лжедмитрия I свидетельствует: даже ставленник имеет предел лояльности бывшим хозяевам, когда начинает работать «на земле». Большевики, так или иначе пользовавшиеся помощью Германской империи (не будем переоценивать этот фактор и впадать в конспирологию), денонсировали Брест-Литовский мирный договор сразу после революции в Германии.
Что говорит история: не переоценивать реформаторов
Когда речь заходит о тех, кто объявляет себя строителем нового светлого будущего, всегда следует учитывать их собственное прошлое. Кем был этот человек раньше? Насколько он интегрирован в ту самую систему, которую взялся реформировать или демонтировать? Насколько эта система мешала ему до того, как он достиг высот? Это касается как либеральных, так и консервативных деятелей.
Иван Грозный еще при регентстве Елены Глинской был важным элементом системы, хоть и оставался ребенком. Насмотревшись на нравы элиты, он понимал, что система нуждается в модернизации. Петр Первый также происходил из системы, которую решил преобразовать, а его многочисленные заимствования осуществлялись с учетом российской специфики и на базе масштабных реформ Алексея Михайловича.
Что случается с теми, кто не чувствует систему или считает себя хитрее всех до момента обретения всей полноты власти (а она нужна далеко не всем лидерам), мы знаем из истории дворцовых переворотов и судьбы Павла I. Екатерина Великая позиционировала себя как просвещенный монарх и дружила с Вольтером, как и Фридрих Великий, но оба в итоге лишь укрепили собственную власть.
Мустафа Кемаль Ататюрк создал новую систему, но сам был видным военным деятелем старого общества. Ему не была близка та система, в которой он построил военную карьеру, однако он понимал, как устроена армия, и именно ее сделал защитником новой светской республики.
Три примера из ХХ века: СССР, Чехословакия, ГДР
М.С. Горбачев был представителем старой системы и старой элиты. Масштаб преобразований, а затем и потерь имеет множество объяснений, но важно учитывать: он сам пытался сохранить ту систему, в которой построил политическую карьеру.
Распад Чехословакии, ставший следствием скорее словацкого национализма, нежели либерализации, — пример того, как система может реформировать сама себя. Вацлав Гавел не был человеком из ниоткуда, хотя и не скрывал оппозиционных взглядов при коммунистах. При этом президентом его избрал еще старый парламент, состоявший из коммунистов. Так и Беловежские соглашения ратифицировали Верховные Советы республик, тоже состоявшие из коммунистов. Упразднялся СССР, но на республиканском уровне шла внутренняя трансформация, а не слом системы.
В ГДР после волнений 1989 года и падения Берлинской стены первые решения принимались еще старыми властями. Возглавивший СЕПГ — ПДС Грегор Гизи сам был частью прежней системы. На первых и последних конкурентных выборах в ГДР победу одержал местный Христианско-демократический союз, существовавший с конца 1940-х годов. После объединения Германии восточные отделения партии еще долго возглавляли деятели, поддерживавшие социализм и дружбу с Москвой. Последний функционер из ХДС ГДР Райнер Хазелофф покинул пост премьер-министра земли Саксония-Анхальт только в этом году. Влияние преемников восточногерманских коммунистов и христианских демократов на Востоке страны долгое время обеспечивало этой части Германии более сдержанную позицию по санкциям против России и стремление к конструктивному диалогу.
Для контраста приведем два примера реформаторов, поставленных внешними силами: Валдас Адамкус в Литве и Вайра-Вике Фрейберга в Латвии. Оба были активными деятелями диаспоры в эмиграции и не происходили из тех систем, которые им пришлось возглавить. Тем не менее им все равно приходилось работать с теми, кто был, а не с теми, с кем хотелось бы, — несмотря на зависимость республик от внешней поддержки.
Как видим, предатель непредсказуем. Зато любой реформатор, происходящий из системы, которую он взялся реформировать, вынужден с этой самой системой считаться.
Сохраняем оптимизм и настраиваемся на конструктивную работу.
К публикации подготовила Алтана Галзанова