Его называют «хрусталиком», но в его судьбе больше стали и несгибаемой воли, чем в иных сплавах. Детство в солнечном Сочи, где каждый неловкий жест грозил переломом, сменилось годами затворничества в четырех стенах. Однако именно там, в тишине и неподвижности, родился настоящий Мастер. Алексей Боровинский научился превращать боль в краски, а отчаяние — в полотна.
Когда смотришь на этот снимок, видишь абсолютно счастливого, расслабленного человека. Мягкий южный загар, лёгкая белая рубашка, шум прибоя за спиной и очень тёплая, искренняя улыбка. Алексей выглядит как коренной сочинец, который просто вышел на родной пляж насладиться солнцем. Но мало кто из прохожих, ловящих ответный взгляд этого мужчины, догадывается, какая титаническая сила скрывается за его спокойствием. За этой непринуждённой улыбкой — годы, проведённые в четырёх стенах, сотни безмолвных молитв на больничной койке, хрупкость стеклянных костей и несгибаемая, абсолютно стальная воля к жизни.
Его дорога к себе пролегала через больничные палаты, травмы и отчаяние, пока на втором курсе реабилитационного центра в Москве не случилась судьбоносная встреча — с Леной, девушкой с пороком сердца. Их любовь, длившаяся 19 лет, стала тем самым светом, который рассекает тьму. Но мир не щадит героев: потеря жены едва не сломала Алексея. Однако он не просто выстоял — он переформатировал свою жизнь. Вместо рокового «За что?» он задал сакральное «Для чего?» и обрел ответ в православии, творчестве и служении людям.
Сегодня Алексей — дизайнер, художник, преподаватель и душа общества инвалидов. Он ведет группы учеников, пишет картины, учит пожилых людей и молодежь видеть красоту, даже стоя на костылях или сидя в коляске. Его главное счастье — не в физической свободе, а в благодарных глазах тех, кому он нужен.
О том, как найти силы после ударов судьбы, как воспитать дочь в условиях тяжелой утраты, и о формуле счастья без прикрас — читайте в эксклюзивном интервью Алексея Боровинского журналу «Персона Страны».
О детстве: путь к себе
— Алексей, расскажите о вашем детстве. Как редкий диагноз повлиял на ваш характер и когда пришло осознание, что вы не такой, как все?
— Я родился в Сочи, практически всё детство провёл у моря. Мой отец, Юрий Борисович, был энергетиком, строил гидроузлы. Мама, Инна Карповна, работала воспитателем в детском саду. Примерно в годик, когда я только начал ходить, у меня начались множественные переломы. Позже родители узнали диагноз — несовершенный остеогенез. Людей с такой патологией называют «хрусталиками».
Переломы случались от самых незначительных нагрузок. Играл в воздушный шарик, резко потянул руку вверх — перелом ключицы; подвернул ножку — перелом щиколотки. Но даже при том, что дошкольником я несколько раз в год оказывался в гипсе, это не помешало мне научиться кататься на двухколёсном велосипеде и гонять с друзьями на лыжах.
Я был обычным ребёнком и отчаянно хотел им быть. Но в Советском Союзе действовал негласный лозунг: «У нас инвалидов нет». В погоне за эталонами здоровой нации я остро чувствовал стыд отца за больного сына, растерянность матери и отстранённость родственников. Попытки оградить меня от травм привели к тому, что в школе я стал изгоем.
Осознание своей «особенности» пришло через травму. Пытаясь привлечь внимание сверстников, я сильно повредил бедро. Это повлекло за собой госпитализацию, операцию и на долгие годы уложило меня в койку. Я прошёл все стадии: лежачего, ползающего, сидячего, колясочника. Несколько лет не выходил на улицу, «гулял» только на балконе.
— Как в таких условиях вам удавалось развиваться?
— Мне невероятно повезло с учителями, которые занимались со мной на дому. Моя первая учительница, Татьяна Михайловна Белова, была удивительно милосердным человеком, я до сих пор за неё молюсь. Учитель физики, Павел Ильич Белостоцкий, без преувеличения, вкладывал в меня душу: он организовал у меня дома первый ЭВМ, фотолабораторию, радиоэлектронную мастерскую. А учитель ИЗО, Александр Анатольевич Дымнов, привил вкус к творчеству.
Родители подарили мне книги по живописи Айвазовского, Шишкина, Васильева. Я начал рисовать. Сначала это были наивные фантазии, увлечение сверхъестественным. На шкафах не оставалось свободного места от склеенных моделей самолётов, танков и кораблей — впоследствии они стали героями моих картин.
О любви: встреча двух миров
— Для человека с физическими ограничениями отношения часто сопряжены с барьерами. Как вы встретили свою любовь?
— Окончание школы совпало с тяжёлым периодом неопределённости. В те годы в нашей стране не было доступных вузов для инвалидов, а интернет ещё не пробил «железный занавес». Физик видел меня в кибернетике, химик — в фармацевтике, а художник — в искусстве. Всё решилось случайно: мама узнала в Собесе о Реабилитационном центре для инвалидов (РЦДИ).
Попав в этот колледж, я впервые понял, что не одинок — вокруг были такие же особенные ребята. Первый курс ушёл на социализацию, а на втором появилась ОНА.
Лена была стройной, высокой, ходячей девушкой. По её виду нельзя было сказать, что у неё есть инвалидность, но у неё был врождённый порок сердца. Она очаровалась моей живописью (я тогда уже писал маслом), а я был очарован ей. Колясочник и ходячая девушка — пара, о которой я сам не смел мечтать!
Нас стремительно притянуло друг к другу. Самыми сложными были пятницы, когда Лену забирали домой на выходные, а я оставался в общежитии. Больше всего мне нравилось, что она относилась ко мне серьёзно и совершенно не видела во мне человека с ограничениями.
О детях, воспитании и горьких утратах
— Расскажите о вашей семье. Каких принципов в воспитании детей вы придерживаетесь?
— Наша свадьба состоялась, когда я учился на третьем курсе института. Через год родилась дочь Елизавета. В её воспитании нам очень помогали родители. Несмотря на мой жёсткий мужской характер, я никогда не прибегал к силе, старался решать всё мирным путём. Мои родные никогда не относились ко мне с жалостью, за что я им глубоко благодарен. Девятнадцать лет брака сформировали во мне твёрдое убеждение: какая бы ни была внешняя оболочка, гораздо важнее внутреннее содержание.
Уже семь лет Лены нет с нами. Её уход стал полной неожиданностью и совпал с самым трудным периодом в жизни дочери — выпускными экзаменами и поступлением. Это были годы больших испытаний для нас обоих. Сейчас Елизавете 24 года, она работает медсестрой в Москве и планирует учиться дальше.
Отношения с матерью: между опекой и благодарностью
— Отношения матери и ребёнка с инвалидностью часто перерастают в гиперопеку. Как вы выстраивали границы?
— Когда я думаю о маме, первое чувство — это безграничная благодарность. Этот человек посвятил мне всю свою жизнь. Она ухаживала за мной, когда я был лежачим, носила на руках. Ей просто нужно поставить памятник при жизни.
Я до сих пор помню, как зимой и летом, в любую непогоду, она толкала мою коляску по снегу до автобуса, чтобы я мог учиться. В то время транспорт не был адаптирован. Автобусы были высокопольными, со средними перилами в проходе. Мама искала на конечной станции машины без перил и просила молодых людей поднять меня вместе с коляской.
Самое главное — она не сдала меня в дом инвалидов. В советское время многим родителям предлагали отказаться от таких детей ещё в роддоме. Наша семья тоже столкнулась с этим давлением, но мама грудью встала на мою защиту.
Конечно, её опека со временем переросла в ярко выраженную форму. Ей до сих пор трудно «оторвать» меня от себя, и для меня это непросто. У меня отцовский, твёрдый характер, компромиссы даются тяжело. Иногда я проявляю излишнюю резкость, о чём потом искренне каюсь перед Богом и всегда прошу у неё прощения. Мы живые люди, это постоянная духовная борьба, но через любовь всегда приходит прощение.
О заработке и преодолении стереотипов
— Как сегодня устроен ваш заработок? Сталкивались ли вы со стереотипами в отношении к вам работодателей?
— Сейчас я работаю графическим дизайнером в региональном общественном фонде помощи и защиты прав инвалидов «Без барьеров». Делаю макеты, обложки, монтирую видео.
Когда я окончил институт, живопись не приносила стабильного дохода, а мне нужно было кормить молодую жену и маленькую дочь. После моей персональной выставки директор выставочного зала в Солнцево Елена Кашицына поверила в меня и пригласила на должность художника-оформителя. Параллельно я окончил курсы компьютерной графики в Бауманке, освоил Photoshop и CorelDraw.
Позже я ушёл в коммерческую типографию. Мне безумно нравилось создавать макеты оперативной полиграфии, работать с широкоформатной и интерьерной печатью, конструировать наружную рекламу. Там я вырос до руководителя дизайнерского коллектива. Затем был период фриланса, я стал самозанятым, честно плачу налоги и вношу свой вклад в общество как обычный здоровый человек.
— Трудно ли было решиться на педагогическую деятельность?
— Сначала был сильный барьер. Когда директор предложила мне вести кружок для детей, я стеснялся: «Как я буду преподавать, я же инвалид?» На что она ответила: «Да тебя здесь и так все знают!» Это был переломный момент.
Конечно, комплексы оставались. Когда я проходил по коридорам выставочного зала на костылях, дети поначалу тыкали пальцем: «Ой, смотри, какой маленький дядя идёт!» Но со временем всё изменилось. На первом родительском собрании я был зажат, а потом общение стало свободным. Дети меня искренне полюбили. До сих пор, когда я иду по району на костылях, мне кричат через дорогу: «Алексей Юрьевич!» Это невероятное чувство — понимать, что ты нужен и можешь передать свой опыт.
— Что вы думаете о позиции «мне все должны»?
— Часто родители инвалидов говорят: «У тебя есть пенсия, государство о тебе позаботилось, сиди дома». Это тупиковый путь. Сейчас в нашей стране открыто множество горизонтов для удалённой работы и обучения, независимо от того, лежачий ты, на костылях или в коляске. У меня много друзей-колясочников, которые сами зарабатывают, участвуют в выставках и ярмарках, создают бижутерию, косметику, картины.
Главное — ценить свой труд. Любое изделие ручной работы, будь то картина или поделка, несёт в себе частичку души, и это должно достойно оплачиваться. Не нужно занимать позицию просителя. Если человек сам не развивается, ему будет тяжело. Нужно учиться грамотно общаться, быть вежливым, социализироваться. В институте я даже немного выучил язык жестов, чтобы общаться с глухонемыми ребятами. Это очень помогает в жизни.
Моё творчество всегда было ключом от замкнутого пространства. Когда я годами сидел в четырёх стенах, я смотрел в окно, видел летящую птицу и рисовал пейзажи с птичьего полёта. Моя замкнутая вселенная расширялась и выходила наружу.
Формула счастья и обращение к «сломленным»
— Что для вас счастье в будничном смысле? Можно ли быть счастливым, имея тяжёлую инвалидность?
— Для меня счастье — это когда ты кому-то нужен, когда тебя ждут и помнят о тебе хорошее. Но к этому пониманию приходишь не сразу. В начале пути моя инвалидность была сплошной мукой: постоянная боль, душевные терзания, нестабильность.
Всё изменилось, когда я пришёл к Богу. Раньше я мучился вопросами: *«За что мне это? За что эти муки?». Со временем этот вопрос перерос в совершенно другую формулу: «Для чего?» Господь послал мне это испытание для духовного роста, чтобы я научился жить с благодарностью за каждый день и за людей, которые рядом.
Стоит мне встать перед крутыми ступенями и мысленно сказать: «Господи, помоги», как за спиной обязательно раздаётся голос: «Вам помочь, молодой человек?» Я верю, что через людей нам помогают ангелы и святые. После того как я крестился, переломов у меня стало заметно меньше.
Когда ушла моя жена, сначала были сильная обида и непринятие. Думал: только-только познал семейное счастье, любовь, радость отцовства — и всё рухнуло. Но потом пришло осознание: это дано для того, чтобы стать ещё сильнее духовно. Любовь умножается умением делиться — это удивительный духовный нонсенс. Чем больше ты отдаёшь тепла другим, тем в стократ больше к тебе возвращается.
— Что бы вы посоветовали человеку, который только что получил тяжёлую травму или узнал о страшном диагнозе?
— Когда не стало моей жены и я остался один на один со своим горем, друзья из храма предложили мне ходить по выходным в хоспис к лежачим и онкобольным людям. Сначала я удивился: я ведь сам болящий, на костылях, чем я помогу? Но мне ответили: «Это же здорово! Ты покажешь им свой пример». Мы приходили, читали молитвы, пили чай и разговаривали на самые отвлечённые темы. Это возвращало людей к жизни.
Мой первый совет — не роптать и не жаловаться. Всегда можно найти того, кому в данный момент гораздо хуже, чем тебе. Ты сидишь в коляске, а кто-то парализован и не может пошевелить даже пальцем. Посмотрите прекрасный фильм «1+1» — это отличный пример того, как человек, потерявший вкус к жизни, обретает его заново.
Второй совет — не закрываться в себе из-за страха жалости. Подумайте, от чего вы получали удовольствие за минуту до трагедии? Какую идею вы несли? Позвоните друзьям, пригласите их, просто улыбнитесь и скажите: «Мне очень важна твоя поддержка». Любимое дело, творчество или рукоделие могут спасти от любого уныния. Карандаш и кисть спасали меня и в лежачем положении, и в коляске.
И третье — молитесь. Молиться можно в любом положении: сидя, стоя, лёжа, мысленно про себя. Господь никогда не оставит, он обязательно даст прилив сил и ту божественную благодать, которая поможет победить уныние.
Сейчас я работаю рядом с ветеранами СВО. Многие из них получили тяжёлые ампутации, но они улыбаются. На человека, который сохранил внутренний свет и позитивный настрой, всегда приятно смотреть. В первую неделю после беды постарайтесь думать не о своей потере, а о тех людях, которые остаются рядом с вами.
Вот такой он, Алексей Боровинский — человек и художник от Бога.
Журнал «Персона Страны» благодарит Алексея за интервью и сотрудничество.
Желаем здоровья и творческого вдохновения!
Автор статьи Маря Сенчугова