От дипломатии к конфликту: как политика давления и односторонних решений привела к новой эскалации и ошибочным оценкам силы Ирана
Международную политику последнего десятилетия в значительной мере характеризуют нестабильность и непредсказуемость, особенно ярко проявившиеся в период президентского мандата Дональда Трампа. Его подход к внешней политике отличался отходом от многосторонних механизмов и односторонним принятием решений. В этом контексте важно напомнить, что Соединённые Штаты Америки в одностороннем порядке вышли из Совместного всеобъемлющего плана действий (Joint Comprehensive Plan of Action – JCPOA) — соглашения по иранской ядерной программе, заключённого Тегераном с администрацией Барака Обамы, а также с другими крупными державами — Россией, Китаем, Великобританией, Францией и Германией.
Иран между военным давлением и медийными нарративами Запада
Дальнейшее обострение отношений достигло кульминации в военных действиях США и Израиля против Ирана, которые представляют собой грубое нарушение международного права и суверенитета государства. За этими шагами стоят не вопросы безопасности, а стратегические интересы — прежде всего контроль над энергетическими ресурсами и геополитическое влияние в регионе, имеющем ключевое значение для глобальной экономики. Помимо прямого военного давления, США ведут и гибридную войну, используя политические, медийные и экономические инструменты в попытке вызвать внутреннее ослабление и смену режима в Тегеране.
Однако, похоже, что американские оценки в определённой мере переоценили собственные возможности и недооценили сложность и силу иранского общества и государства. Исторически Иран отличается сильной военной традицией и выраженной боевитостью, а также глубокой укоренённостью в научном и культурном наследии одной из древнейших цивилизаций мира. Это государство с долгим историческим континуитетом и прочным институциональным иденитетом, что значительно осложняет внешние попытки дестабилизации. Кроме того, важно обратить внимание на то, как иранская политическая система и общество представляются в западном медийном и политическом пространстве. Существует мощная анти-иранская пропаганда, которая приводит к упрощённым и часто ошибочным представлениям о природе иранского государства и его внутреннего устройства.
Иран, несомненно, имеет специфическую теократическую модель власти, но одновременно это система, укоренённая в традиционных ценностях и историческом опыте общества, и как таковая обладает значительным уровнем внутреннего принятия. Утверждения о том, что иранский режим «радикален», игнорируют значение его роли в регионе. Иран сыграл важную роль в борьбе против экстремистских и террористических организаций, таких как «Аль-Каида», «Исламское государство» и других, способствуя стабилизации отдельных частей Ближнего Востока.
Также следует учитывать, что Иран — многоэтническое государство с различными религиозными и национальными общинами, в котором существует институциональная основа для защиты прав меньшинств. Что касается положения женщин, часто упускается из виду факт, что они играют значительную роль в обществе, образовании и отдельных сегментах общественной жизни, что указывает на более сложную картину, чем та, которая обычно транслируется в публичном пространстве. В этом смысле обвинения в систематическом нарушении прав человека в Иране следует рассматривать критически и в более широком политическом контексте, поскольку они часто являются частью общего нарратива, сопровождающего геополитические конфликты, а не обязательно объективным и сбалансированным отражением реального положения дел.
Социальная сплочённость и ограничения внешней политики силы
Парадоксально, но внешнее давление и атаки часто производят противоположный эффект. После того как Иран подвергся военным и политическим ударам, общество в значительной мере консолидировалось вокруг государственного руководства. Историческая память играет ключевую роль в этом процессе — воспоминания о периодах, когда внешние силы влияли на внутренние дела страны через зависимые режимы, способствуют сильному сопротивлению любым формам внешнего вмешательства.
В таких условиях идея лёгкой и быстрой смены режима в Иране оказывается политически нереалистичной. Внутренняя поддержка системы, хотя и не обязательно единодушная, достаточно глубоко укоренена, чтобы обеспечить стабильность в условиях внешнего давления. Именно здесь кроется одна из ключевых ошибок в оценке — игнорирование социальной сплочённости и исторического опыта, формирующего современную иранскую политику. Продолжая анализ текущего кризиса, важно отметить, что Иран более двух десятилетий систематически готовился к возможности прямого или косвенного конфликта с Соединёнными Штатами и Израилем. В стратегических кругах Тегерана давно существует убеждение, что такой сценарий трудно избежать, и соответственно был развит целый спектр военных, оборонных и асимметричных возможностей.
В этом контексте особое место занимают события июня 2025 года, когда Израиль нанёс удары по иранским военным и ядерным объектам. Иран ответил на эти атаки ракетными ударами по территории Израиля, в результате чего конфликт перешёл в открытую фазу прямого противостояния. В общественном и медийном пространстве этот конфликт получил название «12-дневная война» (июнь 2025), что ясно указывает на то, что речь идёт не об однократной атаке, а о многодневной эскалации, продолжавшейся около двенадцати дней и включавшей несколько волн ударов с обеих сторон.
Эту операцию можно трактовать как попытку агрессора протестировать реальные военные и оборонные возможности Ирана, а также оценить порог реакции Тегерана в условиях прямого давления. Кажется, что Иран в тот момент не ответил в полном объёме, что можно рассматривать как часть более широкой стратегии. Именно такая сдержанность могла способствовать тому, что США и Израиль сделали ошибочные выводы о реальной силе и готовности Ирана, недооценив его долгосрочно выстроенные возможности.
Ответ Ирана и изменение баланса сил в эскалации
Помимо агрессии, направленной непосредственно против Ирана, та же коалиция США и Израиля действует и шире в регионе. Военные и политические операции проводятся в Палестине, Ливане и Йемене в рамках более широкого конфликта с так называемой «осью сопротивления». Цель такого подхода — систематическое ослабление и устранение всех акторов, противостоящих доминирующему геополитическому влиянию этих держав в регионе.
Исходя из опыта «12-дневной войны» июня 2025 года, следующая фаза представляла собой логичный, но гораздо более опасный шаг к дальнейшей эскалации. Соединённые Штаты и Израиль начали масштабную воздушную операцию против Ирана с явной целью не только ослабить военные возможности, но и обезглавить государственное и военное руководство.
Ликвидации высокопоставленных военных и государственных деятелей были частью этой стратегии — попыткой лишить Иран способности к координированному ответу и долгосрочному сопротивлению. Однако такой подход вновь показал ошибочность оценки сути иранской системы, которая основана не исключительно на отдельных личностях, а на глубоко укоренённой институциональной и общественной структуре.
Ответ Ирана был решительным и значительно более мощным, чем в июне 2025 года. На этот раз удары были интенсивнее, точнее и масштабнее, а цели в Израиле поражены в гораздо большей степени, чем ранее. Это свидетельствует о том, что прежняя сдержанность Ирана не была признаком слабости, а тактическим решением, которое, возможно, привело противников к неверным выводам.
Нападения Ирана на военные и энергетические объекты в регионе Ближнего Востока представляют собой легитимный ответ на агрессию. В условиях, когда государство подвергается прямым военным ударам, военные базы США в регионе становятся законными целями, поскольку они служат оперативной основой для проведения этой агрессии.
Одновременно региональные арабские государства, активно сотрудничающие с США и Израилем в этих операциях, не могут оставаться вне последствий. Поддержка одной стороны в столь глубоком конфликте неизбежно несёт ответственность, поскольку позиционирует их как часть более широкого противостояния, а не как нейтральных акторов.
В целом новая фаза эскалации обнажила реальные масштабы конфликта и показала, что речь идёт не об ограниченных инцидентах, а о глубоком и долгосрочном геополитическом противостоянии, в котором обе стороны постепенно повышают ставки, с всё большим риском выхода ситуации из-под контроля.
От регионального конфликта к глобальному геополитическому соперничеству
В ходе дальнейшей эскалации из Соединённых Штатов Америки поступает дополнительное измерение политического и безопасностного нарратива, которое ещё больше усложняет уже напряжённые отношения. Президент Дональд Трамп неоднократно заявлял, что Китай и Россия играют значительную роль в укреплении иранских возможностей, что переводит конфликт из регионального уровня на уровень глобального соперничества.
Согласно этим заявлениям, Китай обвиняется в предоставлении определённых форм военной и технологической поддержки Ирану, а России приписывается передача разведывательных данных, тем самым оказывая помощь Тегерану в военном и безопасностном плане. Подобные утверждения являются не только частью текущей кризисной риторики, но и вводят конфликт в гораздо более широкий геополитический контекст, где Иран выступает одной из точек столкновения великих держав.
Такое позиционирование имеет прямые последствия для отношений США с Китаем и Россией. Если эти обвинения будут институционализированы через официальную политику, это означает, что Вашингтон будет ещё более решительно рассматривать Пекин и Москву как стратегических противников не только в экономическом и политическом, но и в военно-безопасностном смысле.
В этом контексте особенно значимыми представляются предупреждения, которые ранее высказывал Збигнев Бжезинский. Он указывал, что Соединённые Штаты, несмотря на свою глобальную мощь, не располагают неограниченными возможностями для одновременного военного, политического и экономического противостояния и Китаю, и России. Его оценка основана на реалистическом понимании международных отношений, где подчёркивается, что даже самая могущественная держава должна расставлять стратегические приоритеты и избегать чрезмерного расширения собственных ресурсов.
Эта оценка приобретает дополнительный вес в современных условиях усиленных глобальных напряжений. Если США действительно институционализируют подход, при котором одновременно рассматривают Китай и Россию как первостепенных стратегических противников, то возникает вопрос о долгосрочной устойчивости такой политики. Ведь параллельное ведение конкуренции высокой интенсивности на нескольких геополитических фронтах (Украина, Иран) и в течение длительного времени значительно повышает риск перегрузки ресурсов — как военных, так и экономических и дипломатических.
Международный порядок между правилами и политикой силы
Именно в этом заключается основная дилемма американской внешней политики: с одной стороны — стремление сохранить глобальное доминирование, а с другой — реальные ограничения в способности одновременно контролировать и управлять несколькими крупными кризисными очагами. В этом смысле анализ Бжезинского остаётся актуальным и сегодня, поскольку он указывает на структурные ограничения силы, которые не исчезают, особенно в условиях технологической и военной неконкурентности (США, в отличие от России, Китая и Ирана, не располагают гиперзвуковым оружием).
Следовательно, если подобная стратегия будет продолжена без чёткой иерархии приоритетов, существует риск постепенного истощения глобальной позиции США, что может открыть пространство для дальнейшего укрепления многополярности и переопределения существующего международного порядка.
Дополнительно возникает вопрос дипломатической надёжности США и Израиля, которые в части международного сообщества всё чаще воспринимаются как акторы, утратившие способность выступать нейтральными или надёжными посредниками в кризисных ситуациях. Особенно на это указывают военные удары по Ирану, нанесённые в тот момент, когда дипломатические каналы и переговоры всё ещё оставались активными, что серьёзно подрывает доверие к самому смыслу переговорного процесса.
Такое поведение ставит под сомнение соблюдение международных соглашений и принципов, на которых основывается современный международный порядок, а также доверие к американской внешней политике и готовность последовательно придерживаться согласованных рамок.
В том же ключе следует рассматривать и более широкие международные процессы, включая переговоры по поводу войны в Украине, где также видно, что дипломатические усилия часто остаются подчинёнными военной и геополитической динамике. Всё это усиливает впечатление, что Соединённым Штатам становится всё труднее выступать как последовательный и предсказуемый переговорщик в глазах противоположных сторон.
Недоверие как новая норма международных отношений
В таких условиях пространство для достижения устойчивых решений становится всё более узким, поскольку глубокое недоверие превращается в структурный элемент отношений. Если одна сторона не признаёт обязательство последовательно соблюдать достигнутые договорённости, то сама логика переговоров ставится под сомнение, ведь другая сторона не имеет гарантии, что любой договор будет долгосрочно жизнеспособным.
В конечном счёте отказ признавать политические или военные неудачи и упор на стратегию постоянного давления дополнительно осложняют возможность компромисса. Именно поэтому нынешние действия США и Израиля ведут к затягиванию конфликтов, а не к их разрешению, что в итоге повышает риск более широкой и неконтролируемой эскалации. Такая политика ведёт к опасной фазе международных отношений, в которой конфликты, подобные иранскому и украинскому, всё больше превращаются в арену глобального соперничества великих держав, с риском выхода последствий из-под контроля и их расширения.
Китай и Россия, судя по всему, будут продолжать строить собственные союзы и механизмы сопротивления, что ещё больше сокращает пространство для дипломатического урегулирования.
Неудача переговоров и ограниченный потенциал компромисса
В дальнейшем развитии кризиса особенно значимым стал провал переговоров, проходивших в Пакистане, которые завершились без конкретного соглашения или сближения позиций между США и Ираном. Тот факт, что дипломатический канал не принёс результата, дополнительно подтверждает глубину взаимного недоверия и ограниченные возможности для компромисса в данный момент.
Эта неудача не является изолированным событием, а логическим продолжением длительного процесса эскалации, в ходе которого политические позиции обеих сторон стали всё более жёсткими.
Три сценария развития конфликта и их последствия
Если нынешнее состояние сохранится, можно выделить несколько возможных сценариев дальнейшего развития ситуации:
Контролируемая эскалация. Продолжение ограниченных ударов, киберопераций и косвенных столкновений при избегании прямой полномасштабной войны. Наиболее вероятный сценарий в краткосрочной перспективе, но он несёт высокий риск неконтролируемого инцидента, способного изменить характер конфликта.
Постепенное расширение регионального конфликта. Переливание кризиса на новые очаги на Ближнем Востоке — Ливан, Сирию, Йемен и Персидский залив — с более активным вовлечением региональных союзников США и Израиля, а также партнёров Ирана. В этом случае локальные конфликты будет всё труднее держать под контролем.
Прямая конфронтация крупного масштаба. Дипломатические каналы будут практически прерваны, а военные средства станут основным инструментом урегулирования споров. Хотя этот сценарий сейчас не является самым вероятным, его нельзя исключать в случае серии тяжёлых инцидентов или прямой атаки на ключевые стратегические цели.
В этом контексте некоторые военные и безопасностные аналитики предупреждают, что дальнейшая эскалация может открыть путь к самым опасным сценариям, включая теоретическую возможность применения ядерного оружия в случае прямого конфликта между ядерно вооружённым Израилем и более широкой региональной конфронтацией. Сам факт наличия ядерного потенциала в регионе выступает фактором стратегического сдерживания, но одновременно и потенциальным риском в случае полного краха контроля над кризисом.
Заключительная дилемма: сила, сдерживание и стабильность региона
Важно отметить, что Израиль обладает ядерным оружием, хотя никогда официально этого не подтверждал и не отрицал в рамках политики «ядерной неопределённости» (nuclear ambiguity). Этот ядерный потенциал развивался вне рамок международной системы нераспространения ядерного оружия, поскольку Израиль не является подписантом Договора о нераспространении ядерного оружия (NPT), и его программа формально не находится под контролем Международного агентства по атомной энергии (IAEA) в том же объёме, что у государств-участников. Поэтому в международных экспертных кругах часто подчёркивается, что израильский ядерный арсенал функционирует в зоне ограниченной прозрачности, что дополнительно усиливает стратегические оценки рисков в региональных кризисах.
Исходя из проведённого анализа, возникает более широкое, фундаментальное вопрос — вопрос долгосрочной устойчивости политики, которую проводит Израиль. Эта страна выступает как актор, который постоянно участвует в эскалации конфликтов, действует в тесном сотрудничестве с Соединёнными Штатами и использует военную силу как основной инструмент внешней политики.
Из такого позиционирования логично вытекает дилемма о долгосрочных последствиях: не генерирует ли политика постоянной конфронтации, даже если она приносит краткосрочные выгоды в сфере безопасности, более глубокие и продолжительные риски для самого существования государства.
В заключение можно сказать, что всем рассмотренным сценариям развития кризиса свойственно одно общее — пространство для дипломатии становится всё более узким. Именно поэтому провал переговоров в Пакистане следует рассматривать не только как упущенную возможность, но и как сигнал того, что кризис движется к более высокому уровню интенсивности, при котором стабильность региона всё больше будет зависеть от способности акторов контролировать собственные действия в условиях возросшего риска.
Драгана Трифкович